В конце апреля в клубе Honky Tonk выступила модная питерская группа Shortparis – вдохновенный шумовой эксперимент на стыке пост-панка, авант-попа и колдвейва. Shortparis ведут диалог с авангардной и академической музыкой, что несвойственно современным группам, играющим пост-панк. Хотя они выглядят как другие модные музыканты — стрижки-горшки, очки с оправами из 70-х и монохромные наряды — группа все равно стоит вне тусовки и вне мейнстрима. Пока Shortparis опережают время китч-вейва, которое, однажды, оформится в отдельную российскую сцену и соберет больше 30 человек на выступлении. Концерты Shortparis перформативны: вокалист Николай Комягин предпочитает общаться с залом с помощью невербальных жестов и эскапад, отсылающих к древнегреческим мистериям.

Сознательно или нет, Shortparis возвращают или, вернее сказать, прививают русскому року трагизм, изящество и мистицизм, которого ему не хватало. В начале мая группа завершила тур по России. За несколько дней до этого журналисты Smog отправились в хостел, где остановились музыканты, и на кухне поговорили о поп-культуре, диалогах с внутренним Новокузнецком и питерских гетто.

Shortparis (51)

Мы были на вашем сегодняшнем шоу и оценили его мощь. Как вы возвращаетесь назад из пограничных состояний после концерта?

Николай Комягин (вокал): Мы никак не уходим «туда», у нас нет никаких инструментариев в виде наркотических средств или алкоголя, поэтому и возвращение происходит естественно. Это обычная человеческая психология и физиология, ничего специального мы не запускаем. В моем случае это реакция на ритм и музыку и на некий концепт, который я реконструирую у себя в голове. Если бы мы наиграно это делали и врали на сцене, то мы бы не входили ни в какое состояние, мы бы просто встали в манерную позу и перестали играть.

Данила Холодков (барабаны): Это как погружение вниз, и в зависимости от того, что происходит на концерте, оно может быть глубоким и менее глубоким, соответственно, такое же всплытие. Коля прав, весь вопрос в физиологии, насколько быстро отходит человеческий организм. Концерт — стресс для тела, после него организм приходит обратно в тонус, сердечный ритм и пульс восстанавливаются, и все, вот и весь процесс.

У вас есть какой-то метод воздействия на аудиторию?

Николай: Группа выступает не первый раз, и мы примерно представляем, как отреагирует аудитория на нашу музыку. К сожалению, вырабатывается некоторый набор клише-приемов, и мы знаем, где и как их использовать. По крайней мере, у меня в голове зафиксирован этот набор. Я искренне стараюсь весь концерт не прибегать к этим приемам. И в зависимости от того, получается у меня или нет, я оцениваю, понравился мне концерт или нет. Если я сорвался на легкие методы, которые точно вызовут бурю эмоций в зале, значит, я проиграл сам себе, был менее искренним, пошел тропой, которой уже ходил. Есть негласное правило: если тебя не прет – не двигайся, ничего не изображай. Я не уверен, что у меня это всегда срабатывает. Когда ты понимаешь, что ты засрешь концерт, а люди заплатили деньги. Ты злишься, а какая тебе разница, ты же рокер, ты же не продаешься.

Я знаю, что вы перебрались из Новокузнецка в Питер. Питер напоминает Новокузнецк? Вызывает какие-то флешбеки из прошлого?

Николай: Я постоянно веду диалог с внутренним Новокузнецком, и об этом песня «Новокузнецк». Питер никогда не похож на Новокузнецк. Новокузнецк – это не гопники, не многоэтажки и не спальные районы. Это другое. Был период жизни, когда мне было наплевать на то, что происходит вокруг меня. Сейчас мое любимое развлечение – это внимательное визуальное изучение того, что происходит вокруг. Район, в котором я живу в Петербурге, очень сильно влияет на мое мышление. До этого я жил в вылизанном рафинированном центре в старинном барочном здании с пятиметровыми потолками с лепниной. Я увлекся классической культурой, получал второе высшее искусствоведческое образование, писал научную работу. Начался тотальный эскапизм, и какая там Россия, мать его! Сейчас я живу в жутко маргинальном районе, это такое гетто в центре Питера. Там живут национальные меньшинства, а рядом стоит ТЭЦ. Я наблюдаю за людьми, которые там ходят. И все это повлияло на нашу музыку. Мы шли от других корней, от барочной музыки Пёрса, и поэтому наши музыкальные гармонии строились иначе, чем у других групп, отсюда наша инаковость.

Если бы Прокофьев был сейчас жив, то для какой современной российской группы он писал бы музыку?

Николай: Для «Алисы»? (улыбается) Нам он, конечно, очень импонирует. В свое время Прокофьев был академическим музыкантом, таким бы и остался сейчас. Есть же современная авангардная тусовка, у них все круто.

Александр Ионин (гитара, бас, аккордеон): У нас есть хороший пианист Олег Каравайчук, он ни для кого не пишет музыку, только для себя.

Данила: И самое главное, что он до сих пор жив, в отличие от Прокофьева.

Как думаете, современные российские группы масштабно обратятся к авангарду в ближайшее время, как недавно обратились к пост-панку?

Николай: Если бы мы делали максимально масс-ориентированную и понятную для поп-культуры музыку, добились чего-то высокого и значимого, наверное, возникла бы волна подражателей, а пока говорить об этом не приходится. Очень сложно конвертировать язык авангарда в язык мейнстрима.

У вас есть такая цель?

Александр Гальянов: У меня есть

Николай: Да, отчасти есть.

Данила: Не хочется ничего искусственно форсировать. Хочется, чтобы все произошло естественно, как это было с группой Сергея Курёхина «Поп-механика».

Александр Гальянов: Не согласен, это был максимально искусственный процесс, сделанный автором Курёхиным.

Николай: Мы ведем диалог не только с авангардом, но и не менее активный диалог с поп-музыкой и поп-культурой. Мы не являемся рок-группой, которая это отрицает и которой это неинтересно. Майкл Джексон повилял на меня больше, чем Курт Кобейн. И нам интересно играть на контрастах. У меня бывают очень приторные вокальные мелодии, но я никогда не позволю себе спеть с такой же приторной аранжировкой. А когда Данила творит то, что он творит, Саша играет на гитаре какие-то атональные ноты — это преображается, наполняется смыслом. У этого появляется вторая жизнь.

А что вам нравится в современной поп-культуре?

Николай: Я люблю Рианну, а в детстве мне нравились Бритни Спирс и Шер.

Данила: Я вдохновляюсь панк-роком, хардкор-панком, гранжем. Мы слушаем разную музыку, у нас разные вкусы. Сходятся они на музыке, где есть симбиоз и сочетание разных стилей.

Но массовая культура – не только музыка, может, что-то еще вам нравится в целом?

Николай: Массовая культура вообще интересует меня как факт, как культурологический феномен. Очень сильно интересует китч, а что такое китч – это когда поп-культура заимствует приемы авангарда и монетизирует их. Мы с этим играем не только музыкально, с точки зрения эстетики нашей группы, но и визуально. Я заморочен на визуальной истории и параллельно занимаюсь искусствоведением, и это все для меня очень важно. В последнее время мы любим хип-хоп. В детстве ненавидели, а теперь любим.

Данила: Сейчас доминирующая культура в музыке – это хип-хоп, а не пост-панк, как принято думать. И доминирующая культура всегда будет влиять на все остальное. Неудивительно, что нас вдохновляет хип-хоп, потому что он стал разнообразным, хотя это случилось еще лет 10 назад. Просто имена артистов снова появляются из глубин. Я люблю группу «Why», она не новая и от хип-хопа там только речитатив, а музыка живая и сыграна на живых инструментах.

Александр Гальянов: Это закон больших чисел. Хип-хоп популярен, поэтому появляются талантливые исполнители. Например, Death Grips.

Николай: Нас интересует массовая западная культура и российская массовая культура, и Россия как таковая, поэтому мы приехали в Саратов.

На каком языке следует петь о России?

Николай: У нас есть песня Ma Russie, она принципиально на французском языке. Только так я мог сказать о России, чтобы не получился националистический гимн «давай Россия, вперед» или «небо славян». Еще никто, на мой взгляд, корректно не высказался на эту тему.

Вы дружите с другими группами, может, ощущаете с кем-то особую связь?

Александр Ионин: У нас был лейбл «Собор» (входили группы «Лемондэй» и «Электрофорез» — прим. авт.). Возможно не все согласятся, но не получается дружить долгосрочно, в итоге все расходятся и идут своим путем.

Данила: Как участник Shortparis я не чувствую ни с кем родства. Но общаюсь при этом в очень разных питерских и московских тусовках, много с кем дружу. Но эта дружба скорее на уровне человеческого общения и того, что мы занимаемся одним делом, но с разных сторон.

Описывая альбом «Дочери» для «Афиши», вы отмечали, что он настолько же удален от питерского культурного ландшафта, как удален от современной российской музыки. Почему вы ставите себя в такую позицию, или дистанция возникает спонтанно?

Я с детства переживаю, что у меня не получается ни с кем тусить, чтобы я чувствовал себя равноправной частью какой-то структуры. Это одновременно и проблема, и мы пытаемся ее обыграть, сделать своим достоинством, не всегда это получается. По большому счету это не круто, когда тебе не нравится ни одна русская группа.

Александр Ионин: Нет ничего элитарного в том, что мы сами по себе.

Александр Гальянов: Проблема в том, что в России все музыканты друг друга ненавидят. У нас нет СМИ, нет центра, «царя», который выдавал бы критические суждения. «Афиша» пыталась быть таким центром, и это встречало ненависть как читателей, так и музыкантов. Раньше в русском роке была тусовка и критические суждения Артемия Троицкого. Сейчас такого нет, и чтобы царь появился, он должен быть настоящим. «Афиша» сдулась, и никто на ее место не пришел. Нужно новое МТВ или A1.

Внезапно в разговор вступает мужчина, вахтовик, живущий в соседней комнате с музыкантами Shortparis. Все интервью он стоял напротив Николая и внимательно слушал.

Я рожден в СССР, да, и я провинциальный человек, я, конечно, эту молодежь не знаю. Я хочу узнать, как ваша группа называется. Вы начали с авангарда, а закончили хип-хопом. Я хочу узнать, что вы поете?

Николай: Было бы круто для вас спеть, и круто ваше присутствие здесь. Но я не могу никак ответить на ваш вопрос, я просто запутаюсь в словах, возненавижу себя и ничего не объясню.

Данила: В таких случаях я отвечаю за Николая. Группа называется Shortparis, поищите в интернете. Описать то, что мы играем, сложно.

Александр Гальянов: Я бы назвал это изобретательный рок.

Что вы думаете о российской провинции?

Данила: Для меня понятия провинции не существует. Деления на центральные города и нецентральные. Оно есть территориально, но если говорить про менталитет и какие-то особенности, то их нет. Хорошие и плохие люди есть и там, и там. Когда интернет был менее доступен, информация дольше доходила до краев. Провинция – это что у человека в голове, а не то, что вокруг него, и неважно, где ты живешь.

Александр Гальянов: Такие понятия существует в науках, например, в социологии, а для частного человека, который общается с частными людьми, таких концептов не должно существовать, это нечестно.

Александр Ионин: Мне как географу кажется, что Россия – слишком большая страна, чтобы к ней применялось такое кардинальное деление – столица и провинция. Нужно брать областями. Провинция в западной части России и в западной Сибири будет отличаться. Если мы поедем на Дальний Восток, будет совершенно другая провинция. В туре по западной части России каждый город нас радует, меняется динамика жизни, во всех городах нам мило и приятно. Однако есть такие части, где будет меньше очевидной романтики.

Николай: Ваш вопрос ненавязчиво возвращает к вопросу о Новокузнецке. Несмотря на то, что Саратов и Нижний Новгород – это вообще не Новокузнецк, вы здесь избалованы красивыми домами и каким-то подобием культуры. За Уралом этого вообще нет. В этом смысле, вы вообще не понимаете, что такое провинция.

А есть какая-то обида на провинцию?

Есть желание оправдать ее. Многие друзья, переехавшие из провинции в большой город, занимают очевидную позицию: провинция – это мерзко, и там все плохо. Есть и другая позиция с признанием любви к малой родине. Но она встречается реже.

Когда я возвращаюсь в Новокузнецк, и мы едем со старым приятелем в маршрутке, он говорит мне: «Посмотри на этих женщин в глупых шляпах, на этого мужчину в меховой шапке, как это комично. Тут скучная жизнь и нечего делать, только жениться, брать ипотеку и растить детей». Как у группы Ploho, «Мой дом, твой дом — новостройки» (строчка из песни «Новостройки» группы Ploho – прим. авт.). А я смотрю в глаза этих женщин в смешных шапках, и они прекрасны. Но мой интеллект говорит, что их жизни нет оправдания с точки зрения моих ценностей. Но я не могу перечеркнуть их жизнь, потому что они покупают себе машину и не знают Прокофьева. Там миллион людей рождается и умирает, это все имеет какое-то колоссальное значение. Все люди в Саратове имеют колоссальное значение. Они что, просто так рождаются, чтобы мы похихикали над ними?

В прошлом году у вас прошел тур по Украине, который вы сами назвали социально-эстетическим перформансом. В чем заключалось послание и на какую аудиторию оно было рассчитано? Какой стейтмент вы хотели сделать?

Здесь все просто. Этот стейтмент был обращен к самой широкой аудитории. Другая проблема в том, что резонанса особого не было, кроме того, что в Одессе хотели отменить концерт после того, как узнали, что тур называется Ma Russie. В этом разглядели колониальные замашки, но это был плевок во все стороны, в том числе и свою. Мы не хотели выглядеть националистами, но и не хотели быть прозападниками, которые предают родину. Мы хотели сохранить свою национальную идентичность: быть в Украине русскими, и чтобы нам не затыкали рот, но при всем при этом вне конфликта, вне этой ситуации. Жест был максимально запутанным, и в этом заключался концепт. А его целью была провокация, и меня интересовала социальная реакция аудитории.

Данила: Все началось с того, что кто-то задал вопрос — вы за Украину или против? Мы тогда поняли, что мы не за и не против, и вообще не хотим отвечать на этот вопрос. Смысл тура был в том, что есть третья позиция, когда ты не отвечаешь на этот вопрос, ты не просто игнорируешь его, но считаешь, что нет двух категоричных мнений, и ты имеешь полное право находиться где-то между. Внутри группы было сильное противоречие, кто-то был против провокации, кто-то был за, мы долго спорили. Это был эксперимент для всех.

Нигде не встречал, чтобы вы высказывались по поводу политики, она имеет для вас значение?

Николай: Вчера в 7 вечера я проходил мимо Красной площади, и там праздновали 70-летие Жириновского. Большой манеж оцепили полицейские, смертных людей не пускали. На огромных экранах показывали женщин в белых платьях, поющих про Россию. На меня это сильно повлияло, до сих пор не отпускает. Я очень остро начинаю реагировать на все происходящее, пока я не могу поместить это в контекст нашего творчества. Всех это волнует на разных уровнях, но не все готовы об этом говорить. И тем более говорить в творчестве.

Так вы запишите клип с Рианной?

Данила: Как только она нам позвонит.bukva

Беседовали: Шаин Абдуллаев, Юля Красильникова.

Фото: Эллина Амирова

Редакция выражает благодарность за организацию интервью хостелу «Достоевский»

Нравится14 Поделиться Поделиться Ретвитнуть